Вы тяжело обо мне вздохните —
Очень я Лину любил Бракните.
Был я мальчишкой, не знавшим горя.
Ты же Дубравкой купалась в море.
В розовом детстве, ложась на травку,
Воображал я свою Дубравку...

Нынче недугом я злым издерган.
И мой несчастный любовный орган
Напрочь лишился блаженных функций,
Как говорил старичок Конфуций.
Плачу — и Линино неземное
Личико снова передо мною.


   САВЕЛИЙ КРАМАРОВ

Увидел я у храма ров —
И вспомнился мне Крамаров.
Он посещал еврейский храм,
Имея тьму душевных драм.
В кино кричал он: «Пасть порву!»
А лег в могильную траву
В американском рву... 

                   Д.Н.Д.

           1.

Раз летним днем безбожник
Купил себе творожник.
Сожрал и не перекрестился.
И тут же подавился.

Мораль сей басни такова:
Не всем показана халва.

            2.

Раз летним днем безбожник
Набрел на подорожник.
«Согласно Будде и Корану, –
Он молвил вслух, –
Его кладут на рану.
А я кладу лопух».

Бумагу мы не зря марали:
Тут ясно всё и без морали.

2007

                          Ирине П.-Н.
             
Исчезли велосипедисты,
поиспарялись все подряд.
Их сбили пьяные садисты,
что за баранками сидят.

Их сбили пьяные садисты,
на них наехавши в упор.
За руль нетрезвым не садись ты,
а будь внимателен, шофер!

Не пялься на свою пивную,
чтоб, как осенний красный лист,
не полетел на мостовую
убитый велосипедист!

1979

Часть первая

Челюсть вставную оставив в стакане,
дедушка мылся, готовясь уснуть.
Папа газету читал на диване,
гладя свою волосатую грудь.
Дедушка парил распухшие ноги.
Таз отражал его спелую плешь.
Папа читал, что индийские йоги
с боем вошли в города Бангладеш.
И постепенно заснувший за чтивом, –
видно, сморил его сытный обед, –
папа казался счастливым, красивым
и не раздавленным бременем лет.
Млели жуки в паутине горячей.
В радио пел, надрываясь, Кобзон.
Выли шмели. А над дедовой дачей
послеобеденный властвовал сон.
Спали деревья, ложбины и пади.
Душный туман наползал из степи.
Лысый кобель утонувшего дяди
миролюбиво дремал на цепи.
Папа дышал тяжело и глубоко,
так, что газета тряслась на весу.
Снились останки бараньего бока
осоловелому лысому псу.
Дедушка вымылся. Жар полудённый
веки сомкнул, и в заветнейшем сне
сам командарм легендарный Будённый
с гиком пронесся пред ним на коне.
С саблей в руках, без пощады и страха,
с песней Кобзона на жарких устах,
дедушка снова преследовал ляха –
замертво падал зарубленный лях.
Вдруг он проснулся и меткой рукою
радиоточку срубил со стены:
«Ох, и когда же дадут мне покою
все эти лещенки и кобзоны!
Эти проклятые жидомасоны
насочиняли нам всяческий твист!..»
Папа вмешался: «Не трогай Кобзона!
Славный певец и народный артист!»
Дедушка папе ответствовал матом.
Папа топтал его челюсть в тазу.
В окна цветочным несло ароматом.
Ветер крепчал, предвещая грозу.


Часть вторая

К вечеру дед замесил еще теста,
кур ощипал, подмигнувши хитро:
«Пусть не скучает отхожее место!» –
папе сказал. Тот ответил: «Добро!»
Папа притих. Был он светел и робок,
и пред застольем сказал как всегда:
«Голоден так я, что пару коровок
съел бы, к примеру, почти без труда!»
Рюмку портвейна отправивши в глотку,
розовый дедушка крякнул слегка.
Груздем заев серебристую водку,
папа отметил: «Зараза, крепка!»
Дедушка был преизрядный философ,
и посудачить за рюмкой любил:
«Эдакой водки и сам Ломоносов,
как ты считаешь, сдаётся, не пил!»
Папа заметил: «Не вижу резону,
чтобы не треснуть еще по второй!
Что ж Ломоносов… Слабо и Кобзону!»
Дед осторожно кивнул головой.
Дедушка был уж за челюсть в тревоге:
папа порядочно выпил уже.
«Ишь, – говорил он, – индийские доги
с воем нагадили в Бангладеже!
Я им скажу: руки прочь от Вьетнаму!..» –
папа вопил, подливал себе дед.
И помянув нехорошую маму,
папа примял под собой табурет.
Дедушка скрылся в отхожее место.
Вслед ему кинулся лысый кобель.
В небе всходила луна, что невеста.
Папа уснул – одолел его хмель.

Ночью, похмельем измученный тяжко,
горькую жизнь проклиная свою,
папа нашарил ближайшую чашку,
сунул в потемках ее под струю.
Долго высасывал воду, ощерясь,
крякал, сопел, наслаждаясь вполне.
Но с отвращеньем за дедову челюсть
вдруг зацепился зубами на дне.
И с упоеньем, на нежность похожим,
он потоптал ее малость опять.
И утопив ее в месте отхожем,
руки умыл и отправился спать.


Часть третья

Утром мучительно и постепенно
папа проснулся и мрачно икал.
Дедушка в черных трусах по колено
мутный рассол из кадушки лакал.
Взвыл, с омерзеньем на дедушку глядя,
лысый кобель ни с того ни с сего,
напоминавший покойного дядю
и перенявший повадки его.
Опохмелялись остатком портвейна,
мылись, чесались и чистили дом.
Челюсть, отмытую благоговейно,
дедушке в рот засадили с трудом.
«Тесно во рте ей, родименькой, тесно!» –
дедушка молвил, смеясь над собой,
и удалился в отхожее место,
словно шахтер, уходящий в забой.
Папа над ним посмеялся до колик
и, набивая свининою рот,
думал: «Старик у меня алкоголик!
Лет девяносто, почесть, уже пьет!»
В это же время, в движеньях неспешен,
дедушка, важно справляя нужду,
думал: «Попили мы славно, но грешен,
батюшки-светы, гореть мне в аду!»
Вышел из места и тихою сапой,
сгорбившись, грустно побрел себе в дом…

О похождениях дедушки с папой,
добрый читатель, закончим на том.
Но не затем я томил тебя этой
славной поэмой, дружок, и не зря
повествовал я про папу с газетой,
водкой, свининой и деда-хмыря.
Я предлагаю такую задачу,
друг мой читатель, решай без обид:
не на твоей ли порядочной даче
эдакий папа с портвейном сидит?
Рядом с тобою он спит на постели
и поедает обильный обед.
Не за твоим ли столом, в самом деле,
опохмеляется эдакий дед?
Мыслимо ли положенье такое?
Нужно ли родичей этих терпеть?

Здесь я, читатель, прощаюсь с тобою
и не надеюсь, что встретимся впредь.

1986

драматический отрывок

ПОЭТ
              
(в постели, просыпается)

О век ужасный! Вместо птичьей трели
Поэта будит мерзкий скрежет дрели.
Проклятье вам, ревнители прогресса!

 (берет газеты)

К чему взывает нынешняя пресса?
Что пишет «Комсомольская москвичка»?

 (читает)

«С коровою столкнулась электричка…»
«Собакою искусанный Виталий
Не умер, но лишился гениталий…»
О, что за страсти, Боже всемогущий!
Что скажет нам газета «День грядущий»?

(читает)

«Россия, не жидовские ли морды
В татарские просачивались орды?»

Входит  Гражданин

ГРАЖДАНИН

Продрал глаза?

ПОЭТ

Проспал я двое суток!

ГРАЖДАНИН

В наш подлый век, скажу я, кроме шуток,
Сон, как заметил Тирсо де Молина, –
Прямое назначенье гражданина.

ПОЭТ

Ну, полно врать!.. Какое направленье
Приобрело общественное мненье?

ГРАЖДАНИН

Нет мнений больше. Есть сплошная скука:
Поднялся доллар, опустилась «штука».*
Шахтеры не выходят из забоя.
Актеры не выходят из запоя.
Ворует вор. Постреливает горец.
И, как сказала где-то Юнна Мориц, –
Правеет левый и левеет правый,
А посредине спит рассудок здравый.
Как путается пьяница в штанинах,
Так путаются мысли в гражданинах.

ПОЭТ

Однако же иные патриоты
Вовсю кипят и уж вербуют роты…

ГРАЖДАНИН

Патриотизм, как утверждал Бердяев, –
Прибежище последних негодяев.

ПОЭТ

Я убеждаюсь, что при демократьи
Невесело живется вашей братье.
Морозы закалили ваши мысли,
В тепле ж они размякли и прокисли.
                     
ГРАЖДАНИН

Ты, помнится, и сам во дни застоя
Пел вольность нам средь шумного застолья.

ПОЭТ

Теперь не стану я марать бумагу,
Чтобы служить общественному благу.
Поэт, когда язык у всех развязан,
Быть гражданином больше не обязан.

ГРАЖДАНИН

Пускай уж не бичуешь ты пороки
И не даешь нам смелые уроки –
Но, верно, ты возвышенные чувства
Сберег для звуков сладких, для искусства?
И мы уже горим от нетерпенья
Узреть твои прекрасные творенья.

ПОЭТ

Подите прочь!.. Когда писанья черни
В журналах размножаются, как черви,
В их нужники я с Музою моею
Заглядывать охоты не имею.

ГРАЖДАНИН

В изображенье низких отправлений
Ты не находишь новых откровений?

ПОЭТ

По мне, что ново там и что не ново –
Равно шута достойно площадного.
Задрав штаны, бежать за модернистом,
Постмодернистом или маньеристом –
Слуга покорный!..

(пауза)

Я забудусь, лягу…

ГРАЖДАНИН

(разливая водку в стаканы)

Всяк выпивает собственную флягу.
А как иначе? – Все мы человеки,
Как сказано у Луция Сенеки.
Утешься же…

Поэт и Гражданин пьют водку.

               Сёме Штапскому

***
Поэзия народов СССР –
Прекрасное явление искусства.
Ни лорд хромой, ни либеральный сэр
Так лирой не воспитывали чувства.

***
В украинской поэзии не счесть
Поэтов мощных – Рыльского, Бажана.
Они из гроба посылают весть
Своим коллегам из Азербайджана.*

***
Купала Янка – что за белорус!
Какой неповторимо чистый голос!
Я сравнивать их вовсе не берусь:
Но был сильней Якуб, пожалуй, Колас!

***
Турсун-заде! Чудеснейший Турсун!
Певец какой республики? – Скажи-ка!
Куда стихи его теперь ни сунь –
Их не стереть из памяти таджика!

***
Припомним-ка Гамзата Цадаса –
Он был поэт недюжинный, не так ли?
Хлестал он чачу сорок два часа
И подпалил четыре ближних сакли.

У трех дедов уже дымился зад,
Но сбили пламя жители аула.
И долго славил родину Гамзат,
И папой стал Гамзатова Расула.

2005

   * Коснувшись Азербайджана, хочу рассказать удивительную историю, поведанную мне выдающимся в прошлом футболистом Якубиком, игроком московского «Динамо» и сборной СССР.   

   Англичане, создатели футбола, как известно, стали чемпионами мира всего лишь однажды – в 1966 году, да и то благодаря нашему соотечественнику. Финальный матч Англия – ФРГ в качестве бокового арбитра судил покойный Тофик Бахрамов из Баку. В дополнительное время он засчитал англичанам гол, которого не было (на кинопленке при замедленном повторе хорошо видно, что отбитый перекладиной мяч не пересек линию ворот). Поднялся шум. Взвыла вся западногерманская пресса. «Найн Тофик!» – пестрело на каждой газетной полосе, на каждом мюнхенском заборе. Требовали даже разрыва дипломатических отношений с СССР.

   Бедного Тофика по приезде из Англии тотчас же вызвали в Кремль. В огромном кабинете сидело четверо: Брежнев, Подгорный, председатель спорткомитета и почему-то посол ФРГ. Все были мертвецки пьяны. Тофик сел, поневоле выпил предложенную ему рюмку, не в силах унять мелкой, предательской дрожи в коленях. «Скажит мне, гер Бахрамов, – вдруг произнес посол, уставясь в пустую пивную кружку и противно посмеиваясь, – за что ви помогайт англичан? Ведь они убили в граждански война ваши двайсат шест бакински комиссары?» – «Да, всех расстреляли к бениной матери, – подтвердил едва ворочающий языком Брежнев, – шо же ты, Тофик, в самом деле?..» В кабинете повисла тяжелая тишина. «Леонид Ильич... я...» – испуганный арбитр попытался встать. «Ты сиди, сиди, Тофик, пей...» – начал было сконфуженный председатель спорткомитета. Но у Тофика вдруг округлились глаза от ярости. «Ах, ты, сучара! – вскрикнул он и плеснул из рюмки в физиономию немца, – а где был ты, когда твои поганые СС пытали моего брата Назима?» Однако ему уже заламывали руки двое вынырнувших из книжного шкафа крепких парней. «Ферфлюхтер азербайжанише швайн» – сказал посол и, обменявшись рукопожатием с Подгорным, вышел, шатаясь, вытирая салфеткой залитое водкой лицо и пот на выпуклой лысине...
   
   С тех пор Тофика на соревнования такого ранга не посылали, а сборная ФРГ, пропустив в следующий раз Бразилию, затем выиграла чемпионат мира.

   А еще через много лет именем Тофика Бахрамова назвали главный стадион Баку. И когда сборная суверенного Азербайджана играла на нем отборочный матч чемпионата мира с англичанами, на майках большинства английских фанатов было написано: «Yes Tofik!»